Хоуп боялся, что Ньютон, как случалось и раньше, догадается о его проделках и станет ему выговаривать. И как всегда, ему хотелось верить, будто страх его — неоправданная глупость, и он боролся сам с собой, стремясь избавиться от него. Он прекрасно осознавал, что, дойди дело до открытого столкновения, Ньютону не устоять. Этот человек имел над ним власть и влияние лишь в те моменты, когда сам он оказывался слаб. Как сейчас. Он даже нуждался в определенном покровительстве.

— Это моя последняя репетиция, — сказал Хоуп, входя в номер и захлопывая за собой дверь. — Настал мой час.

— Неужели?

— А нельзя ли добавить немного света? — Хоуп дернул за шнурок колокольчика. Откуда-то снизу послышалось едва различимое позвякивание.

Ньютон пристально следил за тем, как его партнер затевает совершенно ненужную суету.

— Ты же не станешь мне лгать, Джон, правда?

— По поводу чего?

— Ты помнишь, мы договорились не оставлять никаких следов. Никаких улик.

— Ты меня обвиняешь? — Его тон неожиданно приобрел воинственность, а перекошенное внезапным гневом лицо потеряло всю привлекательность.

— Ни в коей мере. — Ньютон закрыл тему обсуждения, и без того получив достаточно ясный ответ.

Вошла горничная, и вскоре в комнате появились свечи. Они обедали в гостиной в полном одиночестве. После отменно нафаршированной и прожаренной речной форели им подали пару откормленных молодых уток, целую тарелку крыжовника, сливки, немного овечьего сыра из запасов хозяйки фермы и весьма посредственное пиво, которое варил сам хозяин. В течение всего обеда они едва ли произнесли хотя бы пару слов, однако оба уже настолько хорошо знали друг друга, что подобное молчание нисколько не тяготило их. От еды, как и от многого другого в жизни, Хоуп получал удовольствие, и это приводило его в благожелательное настроение. Он неторопливо раскурил трубку и лишь улыбался в ответ на колкие замечания Ньютона по поводу поданных им блюд.