По всей Западной Европе в сырых нищих хижинах чадил торфяник, обогревая людей зимой и летом. Поленья в камин подкидывали лишь изредка, да и то только узловатые корни, что не годились на поделки для продажи. Дешевый, грязный торф сильно дымил и разносил запах гари по всему жилищу, так что кристаллики соли проступали на нем точно изморозь. Победил же в споре Хэнкинс из Лортона, которому повезло больше всех: его бабка привезла торфяник из Ирландии, где его добывали вот уж больше ста лет. И славился он дешевизной и отменным качеством. Хэнкинс рассказывал, что в его семье до сих пор сильно суеверие, будто случись очагу потухнуть по вине домочадцев, то души людей, живущих в доме, тотчас же покинут их. После чего разговор пошел о том, как хоронят покойников, и ежели мертвого мужчину или женщину пальцем ткнет убийца, то непременно потечет кровь. Случись такие пересуды долгими темными северными ночами, то все вокруг натерпелись бы страху. Но вот в самый разгар лета, после изнуряющей работы на сенокосе, когда над головой жаркое кобальтовое небо, беседы такие не столь пугали, сколь забавляли.

Весна и лето в том году выдались на редкость хорошими: в свое время пролились обильные дожди, да и сухая, жаркая погода установилась на все время сенокоса, трава не полегла и поднялась вовремя. Урожай тоже обещал уродиться богатым, поскольку зерно налилось в полную силу.

Найдя неподалеку приметный валун, Мэри нарочно положила на него узелок с вязанием, с тем чтобы случайный путник, доведись ему проходить мимо, увидел ее рукоделье и решил, будто пошла она совсем в другую сторону. Сама же, настрого наказав собакам, стерегущим отару, охранять подступы к своему тайному убежищу, она в последний раз внимательно оглядела окрестности, убеждаясь, что поблизости нет ни единой живой души. Только далеко внизу, в самой долине между холмами, на разморенном полуденной жарой поле заметно было едва уловимое оживление.